Мир животных

Главная | E-mail | Карта






Библиотека.

      Л. В. Брандт. Браслет 2.

Глава пятая

Новый хозяин Браслета носил длинное и пышное имя -- Автогужтранс.

Браслета поставили в огромную конюшню на полсотни Денников. В тот же день его перековали на толстые городские подковы. Кузнец с издевкой вертел в руках и гнул старые беговые подковы -- тонкие металлические пластинки с жолобом внутри. Новые подковы первое время лишним грузом висели на ногах, но скоро Браслет к ним привык.

К вечеру в конюшню стали возвращаться лошади.

Браслет четыре месяца не видел ни одной лошади. Близость их его волновала и радовала. Он громко ржал и, задрав голову, гоголем ходил по деннику.

Лошади не обращали на Браслета внимания. Они набрасывались на корм. потягивали и расправляли уставшие за день мускулы.

Жильцом соседнего денника оказался огромный бурый брабансон (брабансон -- лошадь из породы тяжеловозов) Митька, гордость всей конюшни.

Это был толстый жеребец на коротких ногах, с толстой шеей и маленькими злыми глазами на мясистой голове.

Жеребцы сразу же захотели познакомиться. Уткнув головы в решетку, они долго обнюхивали друг друга и с храпом втягивали воздух. Потом одновременно прижали к затылку уши и, оглушительно взвизгнув, изо всей силы заколотили копытами по перегородкам.

Война была объявлена.

Наутро заведующий Палкин, он же вчерашний гость Рыбкина, и другой, маленький, кривой на один глаз, вывели Браслета из денника и надели на него рабочую сбрую. Браслет попробовал было стать на дыбы. Но ему пригрозили кнутом, и он покорился. Только в глазах его загорелись холодные зеленые огоньки.

Больше всего остального его раздражал хомут. Хомут лег на плечи свинцовым грузом, он мешал двигаться плечам и гнул книзу гордую шею. Будь здесь Сенька или Рыбкин, они, наверно, посоветовали бы дать жеребцу привыкнуть к новой сбруе и пока не торопиться впрягать его

Браслет стоял спокойно, только кожа подергивалась мелкой дрожью, как от озноба, да уши ни минуты не стояли на месте.

Кривой Федька набросил на него седелку и принялся затягивать ремень. Вдруг он поднял голову и удивленно посмотрел на Браслета.

-- Ты что? -- спросил Палкин.

-- Жеребенок вроде с секретцем получается. Подпруга не сходится. Разрази меня на месте.

-- А ты говорил, жидковат для ломовой качки, -- упрекнул Палкин.

-- Погоди, рано хвастаться, -- остановил Федька. Принесли новую седелку. И Федька, уже забыв недавнее сомнение, тыкал в бок Браслета пальцем и кричал:

-- Гляди, гляди, на одну только дырочку меньше, чем у Митьки Разрази меня на месте.

Браслета запрягли в тяжелые ломовые сани

Федька тронул вожжи Жеребец рванул вперед и разом остановился Хомут и оглобли сползли к ушам. Браслет закинулся, танцовал на месте и не хотел идти. Федька больно стегнул его ремнем под живот Тогда он, как ошпаренный, вылетел на улицу

Обида и раздражение напрягли мускулы и затуманили голову.

Выкатив невидящие, помутневшие глаза, он понес, не разбирая дороги

Тяжелые ломовые сани летели за взбесившейся лошадью, почти не касаясь земли Ухватившись руками за дно саней, плашмя лежал Палкин.

Федька уперся ногами в передок и повис на вожжах. Удила разорвали Браслету рот.

Лошадь отупела от ярости и не чувствовала боли.

Браслет 2, лучший рысак ипподрома, не знавший сбоев, потомок рысаков-рекордистов Старого и Нового света, для которых рысь стала естественным аллюром, несся галопом, огромными скачками поглощая пространство.

Прохожие испуганно прижимались к домам. Палкин и Федька вылетели из саней. Сани треснулись о, тумбу и разлетелись вдребезги. Даже не заметив случившегося, обезумевший Браслет помчался дальше. Две оглобли -- всё, что осталось от упряжки, чертя по снегу зигзаги, тянулись по бокам.

Заскочив в тупик. Браслет с полного хода ударился о деревянный забор и рухнул вместе с ним на землю. К нему подбежали Палкин и Федька и помогли подняться. Он стоял, покрытый пеной, и тяжело шумно дышал.

Белая пелена медленно сползла с глаз. Напряженно и тоскливо смотрела лошадь на людей. Казалось, что Браслет только что проснулся и не мог понять, где он и что с ним. Розовая пена капала с губ на снег.

Серьезных повреждений и ушибов на нем не было.

С опущенной головой покорно поплелся Браслет за возчиками. Поравнявшись с осколками саней, Палкин сказал Федьке:

-- Дешево отделались. Другой раз дуракам наука. Надо его исподволь приучать. Он, может, никогда и хомута не видел.

-- С таким злодеем и повозиться не грех, -- потирая разбитую скулу и припухший глаз, ответил Федька.

Он уже влюбленными глазами смотрел на Браслета.

-- А как звать его? -- спросил он.

-- Забыл спросить, -- огорчился Палкин.

-- Ну, тогда назовем Злодеем.

-- Ладно, -- согласился Палкин.

Так Браслет 2 переменил имя отца на имя матери.

* * * * *

Когда на следующий день на Злодея надели хомут и сбрую, он уже не дрожал и не протестовал. Но его не запрягли, а привязали сзади саней. Злодей целый день проходил следом и быстро привык к городскому шуму.

Через день его опять запрягли в сани. Федька осторожно тронул вожжи, и Злодей спокойно пошел за другими лошадьми. Со стороны казалось, что он всю жизнь ходил в хомуте и таскал за собой тяжелые сани. Федька восхищенно щелкнул языком. Браслет вздрогнул и рванул. Ожидая бури, Федька схватил за вожжи. Но Злодей остановился. Он не понимал, чего от него хотят, и оглядывался на своих недогадливых ездоков. Первым опомнился Федька. Громко захохотав, он подскочил к Злодею, чмокнул его в нос и сунул в губы кусок хлеба.

Федька вспомнил, что на беговом кругу лошадей посылают вперед щелкая языком.

* * * * *

Федьке упорно не везло в жизни. Левого глаза он лишился еще ребенком. В чужие люди он ушел с десяти лет. Попав из деревни в город, он сразу определился в ломовой извоз.

За двадцать лет работы он переменил сотни лошадей.

В Автогужтрансе получил он в езду Милку, костлявую пегую кобылу, кривую на левый глаз.

Кобыла оказалась норовистой, и не проходило дня, чтобы она не устраивала «представлений».

От малейшей обиды она останавливалась, и ни мольбы, ни побои, ни угрозы не могли ее сдвинуть с места. Она неуклюже лягалась задом и норовила хватить Федьку зубами.

Головным в обозе ходил Митька. На нем ездил тяжелый рыжебородый конюх по фамилии Чуркин.

Место зависело главным образом от качества лошади. Завоеванным местом дорожили и без боя не отдавали. Занять самовольно чужое место считалось преступлением. Ценились сила и выносливость. Только они и могли повысить лошадь в ранге и подвинуть ее от хвоста к голове обоза.

Федька с Милкой замыкали обоз.

Две недели тому назад Милку выбраковали из обоза, и Федька остался без лошади. Появление его на Злодее вызвало массу насмешек как по адресу лошади, так и ездока.

Все уже знали, откуда у Федьки синяк под глазом.

Федька отругивался, но голос его тонул в дружном хоре насмешек.

-- А шагает конек здорово, -- заметил один из обозных.

-- Ножки деликатные, на нашем деле закачается, -- сказал Чуркин и гордо посмотрел на толстые, как бревна, ноги Митьки.

-- Гляди, как чешет. Стакан с водой ставь на спину, -- не расплескает, -- издевались ломовики.

Федька видел и сам, что Злодей жидковат. На сердце скребли кошки. И он с завистью смотрел на толстые, расколотые крупы Митьки и другого жеребца, ардэна (ардэн -- порода тяжеловозов) Грамотея.

В тот день возили дрова. Федька с Злодеем занял место у штабелей. Возчики, предвкушая близкий розыгрыш, не спускали с него глаз.

-- Ты бы, Федька, больше десятка поленьев не клал. Не дотянет. Непривычный он.

-- Ты тонкие клади. Между ними просветы больше, -- советовали товарищи.

Федька вымещал злобу на поленьях, яростно швыряя их в сани.

-- Расскажи, Федька, как ты обучил его головой заборы ломать. Говорят, как бритвой режет.

-- Федька, а правда, что вы задавили старуху и троих детей?

Федька болел душой за каждое новое полено, но остановиться не мог. Подхлестываемый насмешками, он зарвался и навалил большущий воз.

Первым тронулся Митька. Повернув широким крупом, он навалился огромным телом на хомут. Сани скрипнули и поползли следом. За ним, одна за другой, потянули лошади.

Первый раз Федька был доволен, что он едет последним. Он стоял у саней, держа вожжи. Мимо него с улыбками и шутками проезжали товарищи. Некоторые притворно сочувствовали:

-- Несправедливо, такая лошадь в голове ходить должна...

Проехал последний. Ломовики обернулись и следили за новичком.

Федька медлил. Он ломал голову, придумывая способ, как незаметно скинуть немного дров.

Злодей, не дожидаясь посыла, сам шагнул за лошадьми. Легко ступая, он быстро догнал последнюю лошадь.

За пять лет жизни он первый раз тащил такой груз. До этого он знал только тяжесть обязательных на ипподроме шести пудов.

Трехлетняя тренировка накопила ему железную мускулатуру. Тяжелые, многопудовые сани он тащил весело и даже легко.

По сравнению с призовой борьбой эта работа не была для него тяжелой.

Злодей уверенно шагал по дороге. Он шел широким, размашистым шагом рысака, и поспеть за ним можно было только бегом. Федька забрался наверх высокого воза и орлом смотрел на товарищей. Но все разом перестали им интересоваться и повернулись спинами.

Инстинкт рысака и привычка спортсмена не позволили Злодею тянуться сзади. Он сам взял вправо и зашагал рядом, обгоняя воз за возом. Маневр Злодея заметили сразу.

От хвоста к голове сани за санями «нажимали». На лошадиных спинах заработали вожжи. Каждый боялся отстать от переднего и позволить Федьке и Злодею влезть в просвет.

Погоняли азартно и молча. Рыжебородый Чуркин стегнул Митьку. Брабансон затрусил мелкой рысцой. Его примеру последовали другие лошади Выгнув шею и играя мускулами, рядом с трусящим обозом спокойно шагал Злодей. Он размашисто и широко ставил ноги, не нуждаясь в ремне и понукании.

Федька сидел на высоком возу. Единственный глаз его сиял.

Возчики хлестали лошадей. Лошади тянули изо всех сил и быстро покрылись испариной. Совершенно сухой жеребец обходил воз за возом Федор, как генерал на параде, проехал вдоль всего строя.

Впереди остались только чалый Грамотей и бурый Митька. Эти двое вырвались на большой просвет впереди остального обоза

Злодей мог спокойно занять третье место. Федька даже потянул за левую вожжу, но жеребец недовольно тряхнул головой и пошел прямо. Грамотей отстал. Второе место было свободно. Но теперь уже сам Федька ни за что на свете не согласился бы занять его.

Двое саней поехали рядом Митька и Злодей шли голова в голову. Чуркин хлестал Митьку беспрерывно. Федька демонстративно бросил вожжи и стал свертывать большую козью ножку.

-- Закурим, -- предложил он Чуркину. Чуркин даже не взглянул на него.

-- Дорожка до чего хороша, тянуть не надо, сани сами идут, -- поддерживал разговор Федька. Чуркин старался смотреть мимо него.

-- Спички есть? Брось коробок, -- не унимался Федька

Чуркин стегнул Митьку и отвернулся. По бокам и на шее у Митьки выступило мыло.

Через минуту физиономия Федьки уже торчала перед носом Чуркина. Злодей шагнул вперед, взял влево и занял дорогу.

Федька важно дымил козьей ножкой. Махорочный дым клубился над ним, как над паровозом.

Но важности и спокойствия хватило ненадолго. Восторг и радость сжимали грудь и требовали выхода Не слезая с саней, он поднялся во весь рост, повернулся лицом к обозу и огласил окрестность победным ревом:

-- Хо-хо-хо! Счастливо оставаться!

Сани неожиданно скользнули по ухабу Федька оборвал фразу на самой высокой ноте, турманом разрезал воздух и, описав дугу, юркнул в сугроб.

Выскочив из сугроба, он снова забрался на дрова.

-- Цены нет жеребенку, -- решили обозники.

Снег в конце марта становится мокрым и пристает к полозьям, дорога чернеет и безнадежно портится. Конец марта -- тяжелое время для лошадей

Злодей быстро втянулся в новую работу.

За несколько дней Федька приобрел уважение и авторитет, которых не мог добиться всю жизнь. И Федька превратился в Федора.

В обозе он ездил третьим и удовлетворился этим местом. С Злодеем сладить было труднее: он хотел быть первым.

Федька любил Злодея. Но эта любовь слабо напоминала любовь к Браслету Рыбкина и Сеньки.

Рыбкин и Сенька -- потомственные конники. Любовь к лошади у них жила в крови. Сенька и Рыбкин понимали лошадь нутром.

Федька из кожи лез, стараясь досыта накормить Злодея. Но тот же Федька мог спокойно наблюдать, как, выбиваясь из сил, старается Злодей перетянуть тяжелые сани через полено, случайно лежащее на дороге. Слезть с воза и отбросить его или помочь лошади он считал ниже своего достоинства.

По ночам стояли небольшие морозы. Днем припекало и таял снег. Снег, смешанный с землей, налипал на полозья и тормозил сани К вечеру лошади выбивались из сил.

Второй день возили грузы по льду через Неву. Одиннадцать лучших лошадей отправили на эту работу Делали последнюю поездку. Потные, усталые лошади едва тянули тяжело груженные сани Подъехали к другому берегу. Здесь начинался самый трудный кусок пути: подъем в гору.

Чуркин сильно дернул вожжи и погнал Митьку. Всей тяжестью огромного тела Митька навалился на хомут. Заскрипели и натянулись, как струны, гужи. Чуркин не выпуская вожжей, подпер сзади сани плечом. Сани оторвались и медленно попопзли вверх. На полпути Митька остановился, хватил воздух и сам, не дожидаясь посыла, выташил тяжелые сани на берег.

Вторым сразу очень горячо взял Грамотей. Он часто перебирал ногами и маленькими шажками, ни разу не остановившись, вытянул сани наверх. Но на берегу он встал, вконец измученный, с осоловелым, помутневшим взглядом Широко расставив мелко дрожащие ноги, он громко, с хрипом дышал.

Федор Кривой знал, что если Злодей пристанет, то с третьего места его сгонят. Волнуясь, он дернул вожжи и закричал пронзительным фальцетом:

-- Ну, ну, милый! Пошел!

Злодей плавно взял на себя сани и, потряхивая головой, потянул вверх. Он ни разу не остановился и спокойно, как пустые, вывез их на берег.

Рослая караковая кобыла выбилась из сил и на половине подъема остановилась. Напрасно возчики наваливались плечами на сани и подталкивали их. Лошадь едва

держалась на ногах. Сани медленно сползли вниз и тянули ее за собой.

Кривой молодцевато подтянул на животе красный пояс, лихо поправил шапку и быстро распряг Злодея. Каждое движение его до конца было насыщено чувством собственного достоинства и удали.

-- Распрягайте одра. Не до ночи же здесь канителиться, -- приказал он.

Злодей вытянул вторые сани так же легко, как первые. Только под кожей сильнее перекатывались желваками мускулы, да вокруг хомута и шеи выступило мыло Когда безнадежно пристали и следующие сани, Чуркин торопливо запряг в них Митьку. Тяжелый брабансон, громко хрипя, вытянул сани наверх, но у него, так же как и у Грамотея, задрожали ноги и побелели глаза. Злодей вытащил подряд еще двое саней. И пока отдыхали на берегу лошади, рыжебородый Чуркин не спускал с Злодея глаз. Жеребец сильно устал. Он был весь в мыле и тяжело дышал. Чуркин заинтересовался его ногами. Ноги у Злодея не дрожали. Растерянно переводил Чуркин взгляд с тонких сухих ног Злодея на толстые и дрожащие ноги Митьки, потом наклонился и ощупал Злодея. Мускулы от плеча до копыт были тверды как камень и почти не поддавались под нажимом сильных пальцев. Чуркин провел рукой по спине лошади, пальцы нащупали выпуклую и необыкновенно твердую почку.

Около Злодея столпились возчики. Они следили за пальцами Чуркина и молча покачивали головами.

Чуркин взглянул на голову Злодея.

Красивая породистая голова гордо держалась на взмыленной шее. Большие темные глаза смотрели на Чуркина умно и весело.

-- Ишь, глядит -- ровно насмехается, -- сказал Чуркин. И, отвернувшись, добавил: -- Не видишь, что ли, наши пристали. Поезжай головным, Федор.

* * * * *

Середина октября.

Колеса наполовину тонут в грязи. Грязь заглушает шаги людей, лязг подков и стук колес. Слышится однообразное беспрерывное шлепанье.

Пять часов утра. Темно.

Неровными рядами молча идут люди. Куртки, бушлаты, шинели, полушубки, перехваченные новыми ремнями, с желтыми подсумками по бокам. За плечами у каждого винтовка. Люди промокли насквозь и давно уже перестали обходить лужи. Рядом с людьми по жидкой грязи тащат лошади тяжело груженные повозки и зарядные ящики.

Проходит час, другой, третий, и ни на минуту не перестает мелкий, косой дождь.

И люди идут, как дождь. Упорные, озябшие, они идут, не переставая. Их десятки, сотни и тысячи оставил позади себя Злодей, и всё же, сколько видит глаз, впереди идут всё новые и новые отряды.

* * * * *

За полтора года в обозе Злодей огрубел и стал шире и медлительнее.

Фаворит ипподрома Браслет 2 превратился в хорошую обозную лошадь.

Он знал теперь свое обозное ремесло так же хорошо, как когда-то сложное искусство ипподрома.

Давно признали уже, что другой равной ему лошади в обозе нет.

Выносливость, сила и кроткий нрав сделали Злодея любимцем всего обоза.

Теперь и Злодей и Митька тянули тяжелые повозки, груженные снарядами.

Огромный, похожий на слона, Митька передвигался маленькими шажками, понуро опустив голову и шлепая по жидкой грязи широкими, как тарелки, копытами. Хмурый и молчаливый Чуркин неподвижно застыл на телеге, уставившись глазами в заострившийся круп своего любимца.

Злодей шел широким ровным шагом, высоко подняв голову, но помутневшие, словно сузившиеся глаза и одеревенелые, негнущиеся ноги говорили о тяжелом труде и усталости.

Вот уже больше двух недель, как обоз работал на оборону Петрограда. Лошади и люди не знали отдыха ни днем ни ночью.

Много лошадей выбыло за это время из строя, не выдержав непосильной работы, и оставшимся с каждым днем приходилось трудней.

Совсем рассвело, когда обоз свернул с Московского шоссе и с трудом стал подниматься по разбитой проселочной дороге.

Вдруг неожиданно, где-то совсем близко, ухнуло орудие.

Лошади замялись, топчась на месте, и испуганно озирались по сторонам.

Тяжелый снаряд, обессилев от долгого полета, глубоко зарылся в болото. Земля под ногами колыхнулась и подпрыгнула. Туча песку и грязи облепила обоз.

Большой костлявый мерин рухнул на землю и сразу же, как от ожога, вздрогнул и потянулся кверху. Корпус тяжелой и неподвижной массой лежал на земле и только голова с невероятным напряжением поднималась вверх.

Но вот замутились и подернулись пленкой глаза, и, как подрубленная, стукнулась о землю, расплескав кровавую лужу, уже мертвая голова.

Какая-то серая лошадь, сорвавшись с привязи неслась далеко по полю вместе с повозкой.

Злодей рванулся назад так, что хомут соскочил на уши и лопнула шлея.

Обоз, собранный из городских лошадей, дрожал, как в лихорадке.

Лошади, еще недавно мирно грохотавшие многопудовыми ломовыми телегами по городским булыжникам, храпели и метались в оглоблях, раздували ноздри и скалили зубы, стараясь вырваться и умчаться подальше от этого страшного грохота.

Вздрагивая и приседая при каждом новом разрыве, приплясывал на месте Злодей, но его сдержать было легче. Сказывалась ипподромная привычка к дисциплине.

Обоз двинулся дальше. Теперь дорога пошла лесом,

-- Ну что, Федор? Что замолк? -- желая ободрить его, спросил Палкин.

-- Боязно тут, с непривычки. -- не сразу, вздрагивающим голосом ответил Федька.

-- Эх ты! А как же на фронте, там? -- упрекнул Палкин.

Не выезжая из леса, обоз остановился недалеко от опушки, дожидаясь затишья. Лошадям подбросили корма. не выпрягая.

Едва возчики успели отойти от коней, как Палкина разыскал верховой и передал какую-то бумажку Палкин посмотрел на усталых и заморенных лошадей и торопливо забравшихся под телеги возчиков и нерешительно поскреб щеку. На ближайшую батарею нужно было срочно подвезти снаряды.

Палкин решил, что поедет сам. Но в это время из-под телеги высунулась голова Чуркина.

-- Без тебя управимся, -- сказал он, еще стоя на четвереньках. -- Я свезу на Митьке. Митька дотянет.

И неторопливо шагнул к жеребцу.

Чуркин не успел сделать и двух шагов, как наперерез ему из-под телеги шмыгнул Федор.

-- Курьера нашел. Его же семь раз убьют, пока он на своем бегемоте доплетется! -- закричал он. -- Я свезу на Злодее.

Палкин сделал выбор.

-- Злодей надежнее, -- сказал он.

Полумертвый от усталости Злодей налег на хомут и с места затрусил мелкой, скупой рысцой.

Чуркин стоял у своей телеги, провожая его насупившимся взглядом.

-- Стой! -- вдруг заорал он.

Федька, не оглядываясь, стегнул Злодея.

-- Стой, говорю, -- еще громче закричал Чуркин и, прыгая через лужи, догнал Федьку.

Федька остановил Злодея и, зажав в руке толстый кнут, повернулся к Чуркину:

-- Чего тебе еще?

-- Подпругу подтяни, спину натрет. Лошадь испортишь, -- еле переводя дух, выговорил Чуркин. -- Ладно, сиди, я сам подтяну, -- остановил он Федора.

До батареи оставалось версты две открытого пространства.

Колеса по ступицу уходили в липкую грязь.

-- Ну, ну, браток, не выдай. Скоро отдохнем, -- подбадривал его Федор.

Вдруг Злодей, оглушенный и осыпанный землей, споткнулся и зарылся головой в грязь. С трудом удержался он на коленях и не свалился на бок. Никто его не понукал и не помогал встать Удила безжизненно лежали во рту. Злодей с трудом поднялся сам и оглянулся назад.

Сиденье пустовало, но на земле у самых своих ног он увидел Федора Он лежал, раскинув руки, и не двигался.

Злодей обрадовался передышке и спокойно стоял, наслаждаясь отдыхом.

Федька продолжал лежать лицом в луже, которая за это время из серой стала красной. Злодей осторожно попятился назад и, наклонив голову, обнюхал Федьку. Неожиданно в нос ударил терпкий и противный запах. За последние дни этот запах встречался Злодею не раз. Он захрапел и бросился в сторону, дрожа каждой своей шерстинкой.

Кося глазом и хрипя, Злодей далеко обошел Федьку и понесся по дороге, вздрагивая и поминутно оглядываясь назад.

Снаряды подоспели как раз во-время.

* * * * *

Измученного и отощавшего Злодея Палкин разыскал только через два дня и повел его в обоз. Жеребец плелся за Палкиным, спотыкаясь на каждом шагу, как слепой В обозе ему дали овса Он ткнулся в овес губами, набрал полный рот, но разжевать крепкие зерна не мог.

-- Ничего, пройдет, -- решили обозники. В тот же день обоз возвращался в Петроград. На рассвете тронулись в путь. Злодей, опустив голову, шел в хвосте, привязанный к последней повозке. Проехали верст десять.

-- Остановись! -- закричали сзади.

Обоз остановился. На мерзлой земле, вытянув ноги, лежал Злодей.

Возчики, столпившись вокруг, стояли молча, не решаясь сказать последнее слово.

Злодей, гордость и украшение обоза, лежал, вытянув ноги и откинув голову, и даже не пытался подняться.

Глаза у него были закрыты, и только чуть-чуть шевелились губы, пропуская тихое и ровное дыхание.

-- Может, поднимется еще? -- сказал один. -- Ну, вставай! --дернул он его за уздечку.

Злодей открыл глаза и равнодушно, словно недоумевая, зачем к нему пристают, глянул на людей и снова закрыл их.

-- Ненадолго пережил Федьку, -- сказал кто-то.

-- Как же с ним быть? -- спросил Палкин. -- Пристрелить или пускай уж сам...

-- Если бы знать, что скоро. Лучше бы оставить, -- посоветовали обозники.

Загромыхали колеса. К толпе подъехал на Митьке Чуркин.

-- А ну, посторонись, -- сказал он.

-- Ты что?--удивился Палкин.

-- А ты что? -- спросил Чуркин. Митька наклонил голову и обнюхал врага без всякой злобы.

-- Клади на воз, -- приказал Чуркин. Возчики, словно обрадовавшись, что развязка откладывается, быстро положили Злодея на телегу.

-- Ни к чему это, -- сказал Палкин. -- Покойник он.

-- Молод ты, горяч больно. Такими бросаться -- скоро пробросаешься. Я, может, сорок лет с конями прожил, а такого впервые встретил. Попытка, говорят, не пытка, -- заключил Чуркин.

Обоз двинулся дальше. Впереди, старательно объезжая выбоины, ехал на Митьке Чуркин. Злодей неподвижным бурым холмом лежал на телеге. Два десятка исхудалых лошадей плелись следом.

* * * * *

Злодей выжил. Он болел всю зиму, но к весне уже твердо стоял на ногах. В мае его первый раз запрягли в легкую коляску. Он пошел хорошей, размашистой рысью, но прежнего сердца в нем уже не было. В обозе решили, что он еще не вошел в полную силу после болезни. Но проходили недели, месяцы, а Злодей не менялся.

Теперь это была обыкновенная хорошая лошадь, каких много. В этой умной могучей машине подменили самую существенную часть ее -- горячее сердце наследственного рекордиста и чемпиона.

Шло время. Менялись люди. Давно уехал горячий защитник Злодея -- Палкин. Новые люди, не знавшие прежнего Злодея, не понимали, почему с ним надо нянчиться. Очевидцев былых подвигов Злодея в обозе почти не осталось, и рассказы о них считали «охотничьими». В обозе попрежнему работал Чуркин на своем Митьке. Но Чуркин от рождения красноречием не отличался и защитить Злодея не мог. Умри Злодей тогда, на Московском шоссе, он надолго бы остался легендарной лошадью. У конных людей крепка память на выдающуюся лошадь. До сих пор живы неписаные рассказы о силе, резвости и характере лошадей, современников наших прадедов. Нередко можно услышать горячий спор о форме отметин на лошади, павшей лет пятьдесят назад и никем из участников спора не виданной.

Злодей пережил свою славу и продолжал существовать. Его приспособили к пролетке. Как экипажная городская лошадь он был еще хорош. Бегал он без огонька, но на хорошем ходу и отличался послушным характером.

В Злодее исчезла инициатива. Прежде -- и на ипподроме, и в обозе -- он умел сочетать волю ездока со своей, и тогда он был талантлив. Теперь он только знал свое ремесло.

Злодей мог пройти несколько верст резвой рысью, но глаза оставались спокойными, без тени возбуждения. И он сразу легко и послушно останавливался по первому требованию.

Он не оглядывался по сторонам и не косил, как прежде, глазами на каждую проходившую лошадь.

Каждый день мог меняться конюх, и он одинаково охотно и равнодушно мог подставлять бока под любую щетку.

У Злодея появилась еще одна особенность. Со времени болезни никто не слышал, чтобы он ржал. С детства он был голосистой лошадью и ржал охотно и часто по любому поводу. Теперь он равнодушно съедал поставленный корм, словно выполняя одну из неизбежных, скучных обязанностей.

Чуркин уверял, что Злодей больше не жилец на этом свете.

* * * * *

В конце лета сменили заведующего конюшней. Перед работой он обходил денники. Увидев, как новый заведующий осматривает и ощупывает лошадей, в конюшне решили, что он хотя и молод, но в лошадях разбирается.

Митьке новое начальство чем-то не понравилось. Он прижал уши и повернулся задом к двери, собираясь попотчевать его копытами.

Заведующий остановился в дверях и стал насвистывать двухнотную мелодию. Митька повернул горбоносую, мясистую голову на толстой шее и через плечо оглянулся на гостя. Такой подход ему был по душе. Большой и неуклюжий, как бегемот, жеребец повернулся и стал осторожно подходить к свистуну. Не переставая свистеть, заведующий вынул из кармана кусок сухаря и протянул ему.

Звонкое ржание и удары копыт по перегородке раздались в другом конце конюшни. Митька и заведующий прислушались. Где-то ржала и колотила копытами лошадь. Вдруг Митька тонко и угрожающе взвизгнул и метнулся по деннику, забыв о сухаре. Новый заведующий в сопровождении конюхов и возчиков побежал на другой конец конюшни. Раздув хвост, по деннику носился чем-то сильно встревоженный и возбужденный Злодей.

-- Что это за лошадь? -- спросил заведующий.

-- Это Злодей, -- ответило несколько голосов разом. Заведующий уже открывал дверь денника, и Чуркин заметил, что при этом у него сильно дрожали руки. «Боится» , -- решил Чуркин и, взяв нового начальника за рукав, посоветовал:

-- Повременили бы входить, не в себе он. Трахнуть может.

Заведующий отмахнулся, вошел в денник и засвистел. Злодей подбежал к нему и ткнулся мордой в плечо.

-- Откуда он у вас? -- спросил заведующий.

-- А кто его знает? Взяли с бегов. Палкин его привел, не то в семнадцатом, не то в восемнадцатом году еще.

-- А где этот Палкин?

-- Куда-то послали -- не то в Сибирь, не то на Кавказ, -- сказали обозники.

Злодей тыкался мордой в плечо гостю. Заведующий что-то вспомнил и пощупал загривок. С двух сторон у загривка разместились два шрама.

Чуркин подошел к нему и спросил:

-- Как звать тебя, товарищ?

-- Мочалкин Семен Григорьевич.

-- Я, Семен Григорьевич, так понимаю -- одно из двух: или ты слово особое лошадиное знаешь, или эта лошадка тебе хорошо знакома.

-- Возьмем, дядя, последнее, -- сказал Сенька. -- Только тогда ее по-другому звали.

-- Всё может быть, -- согласился Чуркин.

Сенька пробыл в деннике, пока Злодея не пришли запрягать.

С появлением Сеньки в конюшне жизнь Злодея резко изменилась. Он получил длительный отдых. Только месяца через полтора его начали запрягать в легкий двухколесный шарабанчик и проминать по улице по получасу в день.

Злодей стал оживать.

Сенька установил ему рабочий режим по ипподромному образцу. В конюшне над заведующим посмеивались, решив, что по молодости он чудит.

Так прошла зима. Ранней весной Сенька в двухколесном шарабанчике свернул с Звенигородской в широкий тупик Николаевской улицы. Тупик был тих. На оттаявшей мостовой мальчишки играли в лапту. У подъезда двухэтажного дома с зеленой остроконечной крышей и лошадиным барельефом на карнизе стояла одинокая извозчичья пролетка. Слева в открытые деревянные ворота с резными лошадиными головами наверху виднелся широкий двор. Во дворе по кругу водили лошадей. Как только свернули в тупик, Злодей заволновался. Он ржал, рыл копытами землю и прошел в ворота, танцуя, как на цирковой арене.

К Сеньке подошел высокий бритый человек. Он прищурил глаза и стал внимательно рассматривать Злодея.

-- Вы это о нем говорили?

Сенька кивнул головой. Рука его, держащая недоуздок, сильно и беспрерывно вздрагивала.

-- Очень, очень трудно представить, что эта лошадь Браслет Второй. Я бы даже думал, что этому почти невозможно верить.

-- Но я знаю наверное. Он родился при мне. Вырос на моих глазах, -- горячился Сенька. -- И узнал меня сразу.

-- Да, да, я не спорю. Но только я должен еще заметить, что он в таком случае очень сильно изменился.

-- Я же вам рассказывал...

-- Как же, как же, помню. Действительно, интересная история, -- перебил высокий. -- Иван Николаевич, можно вас попросить на минуточку к нам? -- позвал он проходившего мимо пожилого плотного человека.

Это был один из старых известных наездников. Он в свое время хорошо знал Браслета 2.

-- Присмотритесь, -- вам не знакома эта лошадь? Вот молодой человек утверждает, что она до революции бегала на ипподроме.

Наездник долго всматривался в лошадь и медлил с ответом. Сенька ждал, затаив дыхание.

-- Не могу припомнить, -- произнес, наконец, свой приговор наездник. -- Издали, точно, она показалась мне очень знакомой. Я, признаться, даже нарочно прошел мимо, но, кажется, ошибся.

-- А я подумал, вдруг это Браслет Второй, -- сказал нерешительно высокий.

Наездник решил, что начальство шутит, и поддержал шутку:

-- Да, да, общего много -- масть.

-- Вот вы мне не верите, а я вам чем хотите клянусь, что это Браслет Второй, -- взмолился Сенька.

-- Да я и не спорю, -- успокаивал высокий, -- но допустите на минутку, что мы с вами сейчас объявим, что эта лошадь Браслет Второй. Даже допустите на минуту, что вам удастся убедить в этом администрацию ипподрома. Но ведь нельзя забывать, что Браслет Второй имел один из самых высоких рекордов. А кто знает, как теперь побежит эта лошадь? А если не побежит? Ну, а кто же решится послать сомнительную лошадь на завод производителем? Неужели вы не согласны со мной?

Сенька понимал, что собеседник прав.

-- Надо доказать на кругу, что это Браслет Второй. Без этого никто не поверит. Запишите на приз. Через неделю попробуем с тихими.

* * * * *

Через неделю Сенька стоял на проводном дворе и глядел, как после проминки водят по двору Злодея. На проминке Злодей прошел отлично, и Сенька торжествовал. Но теперь, когда до заезда оставалось меньше получаса, Сенька вдруг струсил. Он ведь ехал на свой первый приз. Этот момент Сенька, мечтая, переживал тысячу раз.

Всегда трудно складывается езда, но он обязательно побивает противника и первым проходит призовой столб. Лошади у него самых разнообразных мастей и характеров, но неизменно высокого класса и обладают уймой скрытых достоинств. Опытные наездники, не найдя к ним подхода, считают их безнадежными. И вот кто-то назло подсунул их Сеньке для дебюта. И Сенька блестяще выявляет их скрытые достоинства и замечательным финишем вырывает победу у сильнейших противников.

Это были мечты, но даже в самых смелых юношеских мечтах Сенька не доходил до Браслета 2, непобедимого Браслета 2.

Сенька волновался и трусил. От приза зависела судьба Злодея. Если они проиграют приз, Злодею конец.

Придется опять запрячь его в пролетку, и постепенно Злодей превратится в извозчичью клячу.

В Злодея Сенька верил твердо, тем более, что ему, как неизвестной лошади, для первой езды дали противников невысокого класса. Сенька волновался за себя. Страшила ответственность. Он готов был бежать к любому профессиональному наезднику и умолять его проехать на Злодее.

После Сенька никак не мог вспомнить свой путь со двора до старта. Запомнилось только, как похолодело в груди, когда .он проезжал мимо гудящей трибуны.

* * * * *

Каждый беговой день, задолго до начала бегов, в самом углу трибуны, у барьера, усаживался маленький старичок. Рыбкин за эти годы мало изменился. Только усы из гнедо-чалых превратились в буланые да на лице появились синие очки.

Рыбкин ослеп. И когда снова возобновили бега, он уже не мог возвратиться в конюшни. Ежедневно к началу тренировки он приходил на ипподром, забирался в угол на пустой трибуне и слушал, как проезжали лошадей. Усевшись на место, он замирал до конца работы, и только усы равномерно и бесшумно скользили от носа к подбородку. Но стоило старику услышать, что лошадь висит на сбою или сбилась, как мгновенно сбивались с четкого, правильного ритма и усы. Кончался сбой -- и усы тоже становились на правильный ход.

На территорию конюшни старик заходить не хотел. Близость лошадей, которых он не мог больше видеть, его расстраивала. Поэтому в конюшнях, где Сенька расспрашивал о Рыбкине, знали только, что старик живет на пенсии и, кажется, ослеп, а может быть, уже и умер.

Сегодня усы вели себя очень странно. В антракте между заездами, когда проминали на дорожке очередных лошадей, они вдруг резко и неожиданно прыгнули вверх и напряженно застыли, прижавшись к самому носу.

По главной дорожке бежала лошадь. У лошади был удивительно четкий и ровный ход. Копыта ее легко падали на дорожку, но Рыбкин слышал, что лошадь крупная. Эту лошадь он слышал здесь впервые. Но ход ее был ему хорошо знаком. «Где и когда слышал я этот замечательный ход?» -- мучился старик.

Рысак промчался мимо.

«Идет очень резво, но с большим запасом, не старается», -- решает Рыбкин.

Он поворачивается к соседу и просит назвать ему лошадь, но лошадь уже далеко, и старик не может указать, который из рысаков его заинтересовал. Усы хмурятся и ждут заезда.

Сенька словно сквозь сон помнит, как он подал на старт Браслета. Сердито кричал на кого-то стартер. Кнутом стегнул крик: «Пошел!». Злодей вынес вперед и очутился на ленточке. Ветер и песок ударили в лицо. Сенька похолодел от мысли: «Ослышался. Не было пуска», -- и даже оглянулся. Четыре лошади шли далеко позади. Впереди возбужденно громко гудела трибуна.

Усы Рыбкина, хищно притаившись у носа, готовятся к прыжку. Удивительно четко перебирая ногами, мимо несется рысак. Но вот усы дрогнули и мелко задрожали. Кончился четкий, размеренный ритм. Расслабленно шлепают о песок копыта. Рысак идет небрежно и лениво, следом быстро приближаются четыре отставшие лошади. Рыбкин знает каждую из них, но ему жаль незнакомого рысака. Старик вспоминает проминку и догадывается;

«Один не любит ходить, привык к поддужному».

Без конца тянется минута. И разом нарастает топот нескольких лошадей. Впереди знакомый размеренный ход незнакомой лошади. Над головой бухает колокол.

-- Выиграл. Большущего класса лошадь, -- шепчет старик.

Аплодирует трибуна. Мимо трибуны съезжает с круга бледный Сенька.

Злодей, спокойный и неутомимый, довольно фыркает и трясет головой.

-- Как зовут лошадь? -- волнуясь, спрашивает Рыбкин у соседа.

-- Злодей, -- сердито бросает тот.

-- Злодей... -- ищет в памяти Рыбкин.

«Злодейка была на заводе Лысухина. От Злодейки жеребенок,-- наконец, соображает он.-- Вот почему знакомый ход. Так ходил Браслет 2».

Руки вцепились в барьер и дрожат. Рыбкин не любит вспоминать о Браслете.

-- А отец кто? -- пристает он к соседу.

-- Происхождение неизвестно, -- кричит над его ухом, как глухому, сосед.

Старик сбит с толку.

«Злодейка, верно, давно уже пала. Стара она была. И у Браслета 2 был ход отцовский», -- вспоминает он.

Рыбкин расстроен. Первый раз за всё время он уходит с ипподрома до конца бегов.

В середине заезда он поднимается и, натыкаясь на людей и скамьи, бредет к выходу.

* * * * *

Сенька опомнился только на проводном дворе. Он чувствовал себя как после зубной операции, когда уже кончаются все мучения и боли.

Злодей, пройдя три четверти очень резво, далеко впереди других, вдруг у самой трибуны замялся. Кто-то свистнул. Сенька первый раз в жизни почувствовал, что может грохнуться в обморок.

Всю ночь Сенька не мог заснуть. Измученный, он начал дремать только перед рассветом. В полусне проплыла перед глазами трибуна, набитая людьми. Множество лиц сливались в одно: злое, требовательное, шумящее и возмущающееся. Но вот это лицо покрылось морщинами и подобрело. И на нем повисли знакомые моржовые усы.

В ту же секунду Сенька сидел уже на постели. Он знал только две пары таких усов: одни, генеральские, давно гниют в земле; оставался только Рыбкин.

Значит, есть еще один свидетель, хорошо знающий Браслета 2. Больше в эту ночь Сенька уснуть уже не пытался.

* * * * *

Рыбкин торопился домой. Чаще, чем обыкновенно, он натыкался на людей и один раз чуть не сломал себе ногу, ступив в яму.

Даже в первые дни слепоты он не был так беспомощен. Он изучил каждый вершок дороги от ипподрома до квартиры. Развившийся слух и палка помогали ему избегать ям и столкновений.

Но сегодня у него дрожат руки и палка бестолково тычется в разные стороны. Обыкновенно он различал все оттенки городского шума, но сегодня он слышит только ровный, точный, как часы, топот несущейся лошади. Он даже отчетливо видит эту лошадь. Вот она косит на него большими темными, навыкате, глазами и шарит мягкими губами по рукаву и карманам. У нее пушистая грива и хвост. Темногнедая шерсть словно дорогой старинный бархат. По гнедой шерсти густо разбросаны темные яблоки.

Старик видит сегодня больше, чем встречные люди, считающие его слепым. Он видит одновременно и рослого, еще не сформировавшегося трехлетка, с трудом выигравшего свой первый вступительный приз, и грозного, взбесившегося жеребца с налитыми кровью глазами, с оскаленными зубами, мечущегося по деннику, и гнедого красавца, бешеным финишем вырывающего победу у сильнейших соперников, и, наконец, молодого человека в заячьей шапке, уводящего на поводу обросшего длинной шерстью похудевшего жеребца. Старик громко стонет и останавливается. Какой-то прохожий подходит к нему и предлагает довести до дому. Старик бормочет свой адрес. Незнакомец поворачивает его назад. В первый раз Рыбкин сбился с пути и прошел свой дом.

Только на другой день соседи заметили, что Рыбкин не выходит из комнаты. Его нашли в постели, в бреду. Всегда кроткий и тихий, он теперь был грозен и командовал. Уставившись на вошедших мутными слепыми глазами, он выкрикивал непонятные слова, звучавшие как заклинания.

Женское население в большой коммунальной квартире сбилось в кучу у дверей и со страхом внимало грозным окрикам. Наконец, удалось уловить четыре простых, понятных слова:

-- Завтра еду на Браслете, -- внятно и раздельно сказал старик.

Сенька долго разыскивал Рыбкина. Каждый беговой день он караулил его на трибуне, но старик не появлялся. Адреса его никто не знал. В дни бегов его место у барьера оставалось незанятым. Только через месяц его облюбовал гражданин в бархатной рыжей шляпе. И Сенька на время отложил поиски.

* * * * *

Прошло несколько месяцев. Злодей из неизвестной лошади превратился в фаворита, и у Сеньки уже не кружилась голова при въезде на старт. За всё время Сенька и Злодей не проиграли ни одного бега. Злодей бегал теперь с лучшими лошадьми ипподрома, но до рекорда Браслета 2 ему было еще далеко. За это время отчетливо выяснилась характерная особенность Злодея: один, без соперников, он не шел. Всегда, независимо от класса противника, он выигрывал, вырываясь у столба не больше чем на корпус вперед.

Теперь и высокий гражданин и еще кое-кто из работников ипподрома были убеждены, что Злодей и Браслет -- одна и та же лошадь, но до поры до времени официальное признание откладывалось.

В конце лета привезли из Москвы на гастроли двух лошадей очень высокого класса. На петроградском ипподроме им не было соперников. Ждали еще одного гастролера-рекордиста.

По городу расклеили полотнища афиш с бешено несущимися лошадьми.

Третий гастролер не приехал. Поговаривали даже об отмене выступлений, но за три дня до бегов выяснилось, что третьим пойдет Злодей.

В день состязания трибуна наполнилась еще до первого заезда, хотя встреча Злодея с гастролерами была назначена в одном из последних. Завсегдатаи спортсмены разбились на группы и, грудью наседая друг на друга, взвешивали шансы предстоящей борьбы.

Никто не заметил, как на трибуну, постукивая палочкой, вышел маленький, еще более сморщенный Рыбкин.

Он прошел в свой угол и уверенно опустился на колени гражданина в рыжей бархатной шляпе. Его место было занято. Бархатная шляпа обжилась здесь, пустила корни и уходить не собиралась. Старик долго и беспомощно путался по большой переполненной трибуне. Контролерша, узнав его, усадила в самом центре трибуны, около дверки в барьере, через которую спускаются судьи вручать приз победителю.

Зазвонил колокол. Из ворот вышла на круг изящная, словно игрушечная, рыжая кобыла.

Плотный седоватый наездник в голубом камзоле и белом картузе сидел в качалке. С трибун хлопали. Наездник величественно, как оперный баритон, кивнул головой.

Кобыла, словно сама сознавая свою красоту, выставляла себя напоказ.

Она гордо, как чашу, несла перед собой маленькую, исключительной выразительности и породы голову. Высоко поднимая тонкие точеные ноги, она, как балерина, грациозно и плавно опускала их на дорожку, ступая на самый кончик копыт.

Следом появился второй гастролер. Темносерый плотный жеребец в яблоках, не очень большого роста, на хороших ногах, он бросался в глаза замечательным порядком. Весь крепкий, слаженный, в очень тренированном теле, он блестел каждым своим волосом.

Маленький черноусый наездник, похожий на индуса, в желтом камзоле и желтом картузе, часто закивал головой, отвечая на хлопки.

Третьей лошади не аплодировали.

-- Тяжеловоз. С ними не тягаться. Классом не вышел, -- говорили знатоки про Злодея.

Ударил колокол.

Гастролеры приняли с полного хода. На минуту замявшийся Злодей отстал. Сенька растерялся и резко послал его вперед. Злодей не выдержал такого посыла, сбился и заскакал, но Сенька взял его на вожжи, и он быстро перешел на рысь.

Сенька наклонился вперед.

Руки у Сеньки спокойны, только носок сапога нервно стучит и давит стремя.

Передние идут рядом. Серый занял ленточку. Выходит на первую прямую. Могучим рывком вылетает Злодей из-за поворота. В конце первой прямой он уже идет в спину наезднику в желтом камзоле. Маленький, похожий на индуса наездник всё время чувствует на затылке горячее дыхание Злодея. Наездник злится и нервничает. Серый не хочет отдать ленточки и тоже нажимает сильнее. Лошади идут на предельной резвости. Но тяжеловоз не отстает ни на шаг; попрежнему щекочет затылок и ухо наезднику его горячее и ровное дыхание.

Наездник по дыханию определяет, что у гнедого еще большой запас. Он берет кобылу на вожжи: на секунду резко замедляет ход и так же неожиданно выпускает ее вперед. Но Сенька во-время замечает маневр и чуть-чуть отводит Злодея в сторону. Секунда потеряна даром. Злодей не сбился. Он опять идет в спину, забрасывает пеной обоих наездников-гастролеров.

Сквозь топот копыт и храп лошадей доносится до наездников гул толпы. Сенька чуть-чуть тянет правую вожжу, и Злодей, забирая вправо, вылетает вперед. Сильнее сопротивление воздуха. Ниже, к самому хвосту лошади, наклоняется Сенька. Несколько секунд три лошади идут рядом, ухо в ухо. Последний поворот, последние четыреста метров. Рыжая кобыла на глазах у публики превратилась в гнедую. На сером жеребце большими белыми комьями повисло мыло. Свистнул, разрезая воздух, хлыст. Кобыла рванулась вперед, но больше нет запаса, и она скачет. На прямой рядом два жеребца. У серого раскидистый, частый мах. Дыхание тяжелое, с хрипом. Злодей чувствует серьезного соперника. Большие черные глаза его от напряжения и ярости стали еще больше и наливаются кровью.

Сто метров до столба.

Публика ринулась к барьеру. Сзади наседает оправившаяся от сбоя рыжая кобыла. Сенька отдает вожжи. Последний посыл.

Трибуна замерла. Распластавшись над землей, гнедой жеребец летит вперед. Кажется, что все четыре ноги его не касаются земли и все четыре подковы одновременно мелькают в воздухе. Вытянув голову и раскинув широкой трубой хвост, жеребец плывет над поверхностью. Он похож на гигантских размеров белку. Ни одного лишнего движения, почти механическая сила и отчетливость хода.

До призового столба еще метров пятьдесят. А трибуны уже гремят аплодисментами.

Через несколько минут новая волна аплодисментов.

Победители проходят перед трибуной.

Духовой оркестр играет марш. Спускаются судьи и администрация. Контролерша распахивает перед ними маленькую калиточку в барьере. Они гуськом выходят на дорожку. Злодея подводят к судьям. Оркестр гремит тушем. Сеньке жмут руку и вручают конверт с чеком.

Молодая женщина протягивает через барьер букет цветов. Злодей тянется зубами к букету. Запах цветов щекочет ему ноздри и родит далекие и смутные воспоминания.

Злодей задирает голову, приподнимает хвост и долго звонко ржет.

И вдруг торжественный, освященный временем и традицией момент нарушается. На дорожку незаметно спускается маленький старичок с живыми, шевелящимися усами.

-- Стыдно, стыдно, так не поступают честные и порядочные люди! -- кричит старичок на растерявшихся судей и машет перед их носом палкой. -- Зачем вы темните лошадь? Эту лошадь зовут Браслет Второй. Это лучшая лошадь по резвости и породе, которую я видел за свою жизнь. Его отец -- Браслет Первый, мать -- Злодейка с завода Лысухина. Такую лошадь стыдно скрывать. Ее надо отправить на завод.

Старик не окончил речи. Злодей, услышав его голос, встрепенулся и ткнул мордой в плечо старика. Губы зашарили по рукам и карману.

-- Узнал, узнал, -- растроганно лепечет Рыбкин.

Прозрачная капля выкатилась из-под синих очков. Рыбкин тихо всхлипнул.

Злодея увели. Следом шел Сенька, поддерживая под руку слепого старика.

* * * * *

Через четыре года наездник Мочалкин выиграл вступительный приз на гнедом жеребце Браслете 3.

Но Рыбкин уже не слышал его четкого хода. Два года назад навсегда замерли подвижные моржовые усы. Торжественный и строгий, на высоком белом катафалке в последний раз ехал старик. Шестеро вороных, без единой отметины рысаков, с трудом сдерживаемые на поводах, выгибая шеи и играя мускулами, шагали в такт шопеновского марша.

Глава четвертая